История развития японской литературы (часть2) 

 

 
 Наступили другие времена. Появилось самурайство, началась борьба, кровопролитные войны.  
 
 Когда-то были народные сказители, называвшиеся «катари-бэ» — японские аэды. Они хранили в своей памяти древние мифы и старые сказания. Вероятно, они же сами и создавали или по крайней мере формировали ходившие сюжеты, они же рассказывали, «рецитировали» свои сказания. Когда-то этих катарибэ слушали племенные вожди, родовые старшины, старики в селениях и племенная масса. Потом сказания были записаны и обработаны. Это было уже в VII—VIII вв. На их основе создалось, как мы знаем, повествование «Кодзики», во всяком случае вся первая часть. 
 
 Подобный процесс повторился, появились новые, а может быть, это были все те же, старые сказители. Только они назывались теперь иначе—«бива-бодзу», потому что ходили в облике нищенствующих монахов, в руках держали трехструнную бива, под аккомпанемент которой и вели свой сказ. Эти странствующие японские «лирики», как правило слепые, возможно, складывали сами» во всяком случае разносили по всей стране сказания о кровопролитных битвах, о доблестных подвигах, страшных злодействах, о воинах, о героях. Народ вкладывал в эти сюжеты все свои знания, свои думы, идеалы, свои оценки. 
 
 Этот новый подъем народного эпического творчества привел к появлению новой литературы: сказания стали формироваться в циклы. Это происходило естественно: объединяющим элементом служила чаще всего фигура одного и того же героя. Так родился знаменитый цикл—эпос о Есицунэ (Гикэйки). Объединяющим элементом мог быть и род, понятие которого в те времена имело очень большое значение. Так создалась знаменитая эпопея «Повесть о Тайра». Такой цикл сказаний позже превращался в эпопеи, литература устная—в письменную. 
 Но с этого момента началось и обособление этих двух литератур. «Повесть о Тайра», как и прочие камакурские эпопеи, была делом рук определенных людей, которые записывали устные сказания, обрабатывали их, во многом перерабатывали и дополняли. 
 
 Средневековый японский буддийский монастырь и похож и не похож на средневековый католический монастырь; не похож прежде всего тем, что уход из монастыря был гораздо более прост, чем на Западе, звание монаха было так же легко оставить, как и приобрести. 
 Однако монахи, занимавшиеся сбором и записью сказаний, были не простыми монахами: они были образованны, знали и письменную литературу. Больше того, в средневековье они занимались типично монастырскими делами — летописью, сами вели хроники, производили и всякие записи документального порядка. И все это они внесли в свою работу по записи и обработке народного эпоса. Поэтому «Хэйкэ-моногатари», например, сложный продукт, в котором соединены элементы и народного эпического сказания, и исторической хроники, и официального документа. В этой эпопее видно, кроме того, влияние письменной литературы, известной монахам. А такой литературой была своя, специально буддийская во всей ее широте, т. е. не только драматическая, но и художественная, и светская—только времен расцвета хэйанской повествовательной прозы. Все это соединилось в одном целом и обусловило его специфический характер: камакурские эпопеи, так называемые гунки или сэнкч,— не вполне народная литература; это уже во многом классовая литература самурайства. Поэтому в камакурскую эпоху наравне с народной устной литературой существовала отдельная литература—литература самурайства. 
 
 Как известно, эта литература просуществовала не менее четырех веков — с XIII по XVI в. включительно — и пережила за это время свой расцвет и упадок. Такие произведения, как «Хэй-кэ-моногатари», «Гэмпэй-сэйсуйки», относящиеся к XIII в., еще целиком связаны с фактической историей того времени, с историей борьбы двух лагерей японского феодального дворянства, один из которых возглавлялся родом Минамото, другой — родом Тайра. В указанных эпопеях видны и борьба, и участники этой борьбы, прекрасно отражены их нравы, их идеалы. Позднее эти эпопеи изменят свой характер: на смену эпосу придет, в сущности, роман. Такова эпопея об Иосицунэ «Гикэйки» — настоящий авантюрный рыцарский роман, столь хорошо знакомый нам по западным образцам. Появляется под именем эпопеи и род повести. Такова повесть о двух братьях «Сога-моногатари», являющаяся классической для Японии повестью о выполняемой мести. Последнее сколько-нибудь примечательное произведение этого вида литературы — эпопея «Тайкоки», повествующая о жизни и деятельности Хидэёси. Она возникла в начале XVII в. и, по существу, представляет собой отчасти род хроники, отчасти—повести. Потом этот жанр самурайской литературы перестал существовать. 
 
 Значение самурайской литературы было гораздо более широким, чем аристократической литературы Хэйана. Последняя создавалась в узких кругах—среди верхов правящего класса того времени — и для них существовала, ниже этого слоя Японии она не опускалась. Самурайская же литература создавалась в более широких кругах — среди феодальных дружинников, которые или недавно вышли из крестьян, или ими по существу оставались. 
 
 Тот же процесс шел и в поэзии. В народной поэзии стали возникать новые, песенные формы. Отражением их служат песни имаё, получившие письменную фиксацию еще во второй половине Хэйана. Еще тогда они получили некоторое распространение и среди хэйанской аристократии, но прежде всего— в среде самурайства. На почве народно-песенной прибаутки, шутки, веселой песенки формировался жанр юмористической поэзии — хайкай. Но тут же зародилась и новая литературная поэзия—известная рэнга, столь развившаяся во времена Асикага. Она появилась на почве хайкай, но сформировалась под влиянием классической хэйанской танка и близкого по форме жанра китайской  поэзии — стихотворной ляньтюй. Поэзией хайкай сначала также занимались главным образом в монастырях и прежде всего в монашеских самурайских семьях; но ими занимались и широкие круги воинского сословия, а в более позднее время и представители нового класса: торговцы и ремесленники вновь возникших городов. Таким образом, и самурайская поэзия, как и проза, также имела гораздо более широкое общественное значение и распространение, чем аристократическая танка и хэйанские повести. 
 
 В камакурские времена народное театрально-драматическое творчество снова выступило на первый план. Самураям, в большинстве своем вышедшим из народной массы, было мало дела до чинных церемониальных представлений, которыми утешалась уцелевшая от разгрома часть придворной знати. Но зато они с удовольствием смотрели на народные представления и сами охотно демонстрировали собственную театральную самодеятельность. Японцы этим делом большей частью занимались в монастырях, ибо таким образом им удавалось привлекать паломников, подольше задерживать их у себя и тем самым побольше получать с них. Поэтому во время монастырских праздников обычно устраивались целые театральные представления. Все эти разнообразные жанры, получившие общее название саругаку, в дальнейшем привели к созданию известного театра «Но», а это в свою очередь — к созданию первой большой драматургической формы в Японии — пьес ёкёку. 
 
 Но здесь получилось опять то же, что и в области прозы и поэзии. С появлением «Но» народные театрально-драматические представления обособились от своего первоисточника. 
 
 Это обособление произошло под воздействием тех же причин, что и в прозе и в поэзии: прежде всего, поэзия ёкёку создалась на почве саругаку; вместе с тем самое серьезное влияние на их формирование оказала китайская драматургия; известную роль в сложении пьес ёкёку сыграла и-хэйанская классическая поэзия, и даже до некоторой степени хэйанские романы. Поэтому в целом получился продукт, далеко отошедший от своего народного первоисточника. Театр «Но» может быть назван театром японского феодального дворянства, ярчайшим образцом театрально-драматического искусства класса феодалов. Но опять-таки по тем же причинам, что и в области прозы и поэзии, театр «Но» и драмы ёкёку имели неизмеримо большее общественное значение, чем хэйанские представления бугаку. Еще большее народное значение имели фарсы кёгэн, входившие в репертуар театра «Но» наравне с ёкёку, но сохранившие непосредственную  связь с уличными представлениями японских городов. С этими  фарсами в литературу снова влилась струя народного творчества, на этот раз в драматической форме. Народное творчество, конечно, не приостановилось в своем развитии. В конце периода Асикага, в XV—XVI вв., оно проявляется в двух видах: в виде сказа дзёрури и сказок отогидзоси. 
 
 Дзёрури является образчиком народного песенного драматического сказа. Материалом для него послужил все тот же эпический материал самурайской эпохи — сказания, образовавшиеся вокруг борьбы Тайра и Минамото. В данном случае этот сказ сконцентрировался вокруг главного героя эпопеи Минамото Еси-цунэ. Это свидетельствует только о том, что и в период Асикага сохранилось то направление народного творческого внимания, которое наблюдалось и раньше. Однако совершенно в другом плане проявило себя народное творчество в сказке. Многие сказки объединились под именем отогидзоси, и в таком соединении они точнее могут быть названы народным рассказом. Продолжалось и развитие поэзии — народного песенного творчества. 
 
 На этой почве в XVII в. формируется и новая письменная литература. Теперь родники народного творчества пробивают себе дорогу в новые слои — уже не к самурайству, а к горожанам. Самурайство, в первое время своего существования тесно связанное с крестьянством, в дальнейшем отходит от него, замыкается в собственной среде, превращается в феодальное дворянство. И наоборот, горожане, торговцы и ремесленники чем дальше, тем больше начинают соприкасаться с широким кругом населения, с крестьянством. В эпоху Токугава они разными путями и на разных основаниях все больше и больше сближаются с крестьянством, да и с самурайством, конечно. Поэтому преемниками народного фольклора становятся на этот раз они. 
 
 Мы знаем, что получилось из этого. Из сказа дзёрури, а также из целого ряда других городских театрально-музыкальных  сказов вырос театр японской буржуазии времен феодализма, театр марионеток, соединенный со специфической драматургией, которая так и стала называться по имени своего первоисточника—дзёрури. Сказки и народный рассказ отогидзоси, стали исходным пунктом рассказов канадзоси. Из этого источника и развились многие другие жанры токугавской повествовательной прозы. 
 
 Вместе с тем, как и во все предшествующие эпохи, в фольклор, т. е. в источник новой письменной литературы, новый литературный деятель-горожанин внес и свой вклад, свою устную литературу—рассказы, известные под именем подан и ракугд. Мы знаем, что оба эти вида устного рассказа были распространены среди горожан еще тогда, когда ни о какой их собственной литературе и речи не было. В дальнейшем они стали записываться,  следовательно, и обрабатываться, и составили целую отрасль городской литературы времен Токугава, а кроме того, они нередко  давали материал и для других отраслей этой литературы. 
 
 Широкое распространение хэйанской поэзии привело к созданию специфической токугавской городской поэзии. Но и здесь наряду с этим общим источником огромную роль сыграл и собственный фольклорный источник—городская поэзия: хайкай, сэнрю и др. 
 
 При образовании новой письменной литературы опять сыграли большую роль внешние факторы. Для того чтобы образовалась драматургия дзёрури, нужен был не только народный источник—сказ о Дзёрури, но и литературный. Таким источником была драматургия театра «Но», пьесы ёкёку. Для того чтобы оба источника — народная поэзия хайкай и городская поэзия—дали жизнь поэзии Басе, крупнейшего лирического поэта эпохи Токугава, понадобилось культурное влияние старой классической поэзии — танка. Для того чтобы из отогидзоси и городского рассказа кодак, развился роман Бакина, нужны были не только оба источника — народный и городской фольклор, но и китайский бытовой и авантюрно-исторический, и нравоописательный романы, и даже свои собственные старые классические романы времен Хэйан. Благодаря такой культурной прививке и могла получиться столь развившаяся в эпоху Токугава городская повествовательная литература.
 
 Образование письменной литературы городских сословий привело к тем же следствиям: она отошла от своих первоначальных народных источников и превратилась в литературу своего класса, литературу японской буржуазии, литературу последующего периода японского феодализма. И этот отрыв был тем более полным, что материалом литературы стала жизнь буржуазии, а эта жизнь была жизнью города и дальше города не шла. Нновая литература Японии — литература города — оказалась замкнутой в пределах города и в этом смысле ее общественное значение уже, чем литературы самурайской. Но гораздо более велико ее значение для последующей эпохи, для нового времени — эпохи капитализма, когда развилась литература буржуазии: без токугавской городской литературы — канадзоси, кусадзоси, ёмикон, без Басе, Сайкаку, Тикамацу и Ба-кина она создаться не могла.