— Нет, ты не прав, — мягко возразила О-Тэй, — я имею в виду вовсе не Совершенную Страну. Я почему — то уверена, что нам суждено встретиться снова здесь, в этом мире… Несмотря на то, что завтра меня похоронят…

 
Нагао ошеломленно смотрел на нее, не в силах собраться с мыслями. В ответ на свое удивление он увидел слабую улыбку на ее милом лице.
 
Своим тихим, прерывающимся, почти призрачным голосом
 
О-Тэй продолжала:
 
— Да, я имею в виду, что в этом мире, в этой настоящей твоей собственной жизни, Нагао-Сан… Если только ты действительно очень захочешь этого. И еще, для того чтобы это произошло, я должна снова родиться девочкой. Потом вырасти… Поэтому тебе придется ждать… Пятнадцать-шестнадцать лет… Это действительно долгий срок… Но, мой суженый, тебе ведь сейчас только девятнадцать…
 
Скорее для того, чтобы утешить девушку в последние минуты ее жизни, чем говоря искренне, Нагао ответил нежно:
 
— Ждать тебя, моя невеста, — это сладкий долг и счастливая обязанность. Ведь мы обещаны друг другу. И это обязательство действует на протяжении семи существований.
 
— Я вижу, ты сомневаешься? — спросила О-Тэй, вглядываясь в его лицо.
 
— Моя единственная, — ответил он, — если я и сомневаюсь, то только в том, что я смогу узнать тебя в другом обличий и под другим именем. Известна ли тебе какая-нибудь примета или знак, о которых ты можешь сообщить мне сейчас?
 
— Этого я не знаю, — ответила она. — Только боги и сам Будда могут ведать, как и где мы встретимся. Но я уверена, — очень, очень, очень уверена, что если ты не будешь против того, чтобы принять меня вновь, я смогу вернуться к тебе. Запомни эти мои слова: я смогу вернуться к…
 
Она вдруг умолкла. Ее глаза закрылись. О-Тэй была мертва.
 
Нагао искренне, нежно любил О-Тэй. Горе его не было притворным. Лучшие мастера каллиграфии по его заказу сделали поминальную табличку, на которой было начертано ее Цокумиё[52]. Этот поступок нарушал буддийские традиции, но Нагао поверил словам О-Тэй и не хотел привыкать к мысли, что потерял ее навсегда. Он поставил поминальную табличку в своем буцудане[53] и каждый день молился и воскурял благовония перед ней.
 
Нагао много думал о тех странных вещах, о которых ему поведала О-Тэй перед смертью. И в надежде, что это сбудется, а также для того, чтобы умилостивить дух усопшей, он написал торжественное обещание взять ее в жены, если она когда-нибудь вернется к нему на землю в ином женском обличий. Этот свиток он запечатал своей печатью и поместил в буцудане рядом с поминальной табличкой О-Тэй.
 
Шли годы. Постепенно родные Нагао начали требовать, чтобы тот взял себе жену. Ведь Нагао был единственным сыном в семье, насчитывающей несколько десятков поколений. Невозможно было допустить, чтобы эта длинная цепь прервалась. И через некоторое время Нагао уступил желаниям близких, взяв жену по выбору своего отца. Но и после свадьбы он продолжал посещать свою семейную гробницу и исполнять ритуал перед поминальной табличкой О-Тэй, Делая это, он всегда вспоминал свою невесту с нежностью и любовью. Но мало-помалу ее образ становился в его памяти все туманнее и наконец стал похож на сон, который так трудно вспоминается днем.
 
Нагао пришлось испытать много горя. Один за другим умерли его родители. Жена и единственный маленький сын были зарублены сумасшедшим самураем. Остался Нагао в этом мире один. Он покинул свой осиротевший дом и пустился в долгое далекое путешествие в надежде забыть свои печали.
 
Однажды во время своих странствий Нагао остановился на ночлег в маленькой горной деревушке Икао. Это место издревле славилось своими теплыми источниками, приносящими облегчение больным. А еще Икао было известно как селение, основанное богами, когда те собирались здесь, чтобы полюбоваться на окрестности. И действительно, вид отсюда на окружающую горы местность открывался прекрасный.
 
Хозяин постоялого двора, где Нагао снял комнату, сказал4 что сейчас придет девушка-служанка и принесет все необходимое. И вот она появилась, неся перед собой масляный светильник. От того, что увидел Нагао в неверных бликах этого света, его сердце забилось так, как оно никогда еще не билось в его груди. Так странно, так поразительно эта девушка напоминала ему О-Тэй, что Нагао вынужден был ущипнуть себя, чтобы поверить, что это не сон. То, как она ходила, принося еду и питье или наводя порядок в комнате гостя, каждый ее жест, поза, малейшее изменение выражения ее лица — все оживляло в нем спрятавшиеся было в туман забвения милые воспоминания о девушке, с которой он был обручен в молодости. Он заговорил с ней о чем-то, и она отвечала ему мягким чистым голосом, сладость которого разгоняла печали прежних лет.
 
Наконец, в совершенном волнении Нагао спросил:
 
— Старшая Сестра[54], ты так сильно напомнила мне одну женщину, которую я знал давным-давно, что я замер, когда ты впервые вошла в эту комнату. Однако прости меня, если я задам тебе вопрос: откуда ты родом и как тебя зовут?
 
И сразу же незабвенным голосом умершей О-Тэй девушка ответила:
 
— Меня зовут О-Тэй, а ты Нагао Чосэй, мой обещанный муж. Семнадцать лет назад я умерла в Ниигата. После моей смерти ты написал обещание жениться на мне, если я когда-нибудь встречусь с тобой в этом мире снова. И ты запечатал написанное своей печатью и положил его в буцудан, рядом с поминальной табличкой» на которой написано мое Цокумиё. И вот я вернулась.
 
Произнеся последние слова, девушка лишилась чувств.
 
Нагао женился на девушке из Икао. Их брак был счастлив. Но ни разу после первой их встречи она не могла вспомнить, что она говорила в тот вечер. Как не могла вспомнить и что-либо о своем предыдущем существовании. Это воспоминание о прошлом рождении волшебным образом вспыхнуло на один краткий миг, с тем чтобы померкнуть навсегда..
 
Сказание об Миминаси Хёйчи
В узком проливе Симоносёки, что находится близ местности, которая называется Данноура, произошла самая последняя битва между Хейке, или по-другому, родом Тайра, и Дзенйи, известным как род Минамото. Это было более восьмисот лет назад. В результате долгого соперничества Хейке были почти полностью истреблены, а в последней битве при Данноура погибли также их женщины и дети и наследник их императора, которого теперь помнят под именем Антоку Теннё.
 
После случившегося здешний берег и омывающее его море приобрели дурную славу. Ибо в течение всех прошедших после сражения лет здесь видели призраков. Рыбакам стали попадаться странные крабы с рисунком на панцире, напоминающим человеческое лицо. И люди подумали, что это, должно быть, духи воинов Хейке приняли такое обличие. Другие странные вещи можно было видеть и слышать на том пустынном побережье. Темными безлунными ночами тысячи призрачных огоньков, покачиваясь, парили около берега, легко и бесшумно двигаясь над волнами. Ониби — огнями демона назвали их местные жители. Когда же поднимался ветер, то с моря доносились крики и шум, похожие на звуки боя.
 
В прежние годы духи Хейке были гораздо более беспокойными, нежели теперь. Тогда они могли вдруг появиться рядом с кораблем, плывущим в ночи, и уже более никто никогда не видел ни этот корабль, ни его матросов. И во все времена они коварно подстерегали беспечных пловцов, чтобы утащить их на дно.
 
Чтобы умилостивить гневных духов Хейке, в Симоносёки, — деревне на берегу пролива с таким же названием, был построен буддийский храм Амидайи. Совсем рядом с ним, на берегу, отвели место для кладбища, на котором поставили поминальные камни с высеченными на них именами утонувшего императора, его царственного отпрыска и его великих верных вассалов. Вокруг них регулярно проводились молебны, чтобы мертвые оставили в покое живых. И действительно, после постройки храма и кладбища духи Хейке стали беспокоить людей гораздо реже, чем раньше. Однако время от времени они появлялись вновь, устраивая разные проделки и как бы показывая, что истинного успокоения еще не нашли.
 
Несколько столетий назад здесь, в Симоносёки, жил слепой юноша по имени Хёйчи. Его умение петь под собственный аккомпанемент на биве[55] славилось на всю округу. Играть и петь он обучался с детства и скоро превзошел искусством своих учителей. Особый же почет и славу как исполнитель Хёйчи завоевал после того, как создал песенное сказание о борьбе Хейке и Дзенйи. Говорили, что, когда он пел о битве при Данноура, даже злые демоны не могли сдержать слез.
 
Хёйчи был очень беден и жил только тем, что ему подавали за его игру. Но однажды нашелся добрый человек, который ему помог. Священник Амидайи очень любил музыку и стихи и часто приглашал Хёйчи в храм, при котором жил. А вскоре, будучи чрезвычайно растроганным изумительным искусством юноши, предложил ему переселиться в Амидайи насовсем. Молодому человеку отвели отдельную комнату в той части храма, которая выходила в сад. В обмен на кров и пищу от него требовалось лишь иногда по вечерам, когда священник был свободен от своих обязанностей, услаждать его слух своим искусством.
 
В один из летних вечеров священник со всеми своими помощниками был позван в дом умершего прихожанина для исполнения буддийского обряда похорон. Хёйчи остался дома один. Вечер был душный, и слепой музыкант решил перед сном посидеть в прохладе на террасе перед своей комнатой. Здесь, то слушая шелест листвы сада, то скрашивая свое одиночество наигрыванием на биве, юноша ожидал возвращения священника. Миновала полночь, но его друг все не приходил. Хёйчи поднялся и пошел было к себе в комнату, но воздух в ней был еще жарким, и он опять вернулся на террасу. И тут он услышал шаги, приближающиеся со стороны задних ворот храма. Хёйчи напрягся — таких тяжелых шагов он не слышал никогда в жизни. Кто-то пересек сад, приблизился к террасе и остановился перед музыкантом. Этот кто-то не был его другом-священником. Низкий рокочущий голос назвал слепого музыканта по имени отрывисто и бесцеремонно, в той манере, в которой самураи обращаются к тем, кто ниже их по происхождению:
 
— Хёйчи!
 
Но Хёйчи был слишком удивлен и напуган, чтобы незамедлительно ответить, и голос позвал снова, уже тоном грубого приказа:
 
— Хёйчи!!
 
— Я здесь, — ответил юноша, испуганный угрозой в голосе. — Я слепой! Я не могу знать, кто меня зовет.
 
— Тебе нечего бояться! — воскликнул незнакомец. И уже более вежливо продолжал:
 
— Я стою около этого храма и прислан сюда с поручением. Мой высокородный господин, человек чрезвычайно знатный, остановился на отдых в этой деревне Симоносёки. С ним множество его благородных подданных. Он соизволил посетить то место, где произошла битва при Данноура, и сейчас отдыхает. Ему рассказали о твоей знаменитой песне об этом сражении, и теперь он хочет услышать ее исполнение. Все благородные собравшиеся тебя ожидают, поэтому бери свою биву и немедля иди со мной во дворец.
 
В те времена ослушаться приказа самурая было не очень-то просто. Поэтому Хёйчи надел свои дзори[56], взял биву и пошел с незнакомцем, который вел его ловко, но заставлял идти с неимоверной быстротой. Рука сопровождающего была тверда, как железо, а при его широких шагах раздавались лязг и звон полного самурайского облачения. Было похоже, что рядом с юношей шел дежурный придворный страж.
 
Первый испуг Хёйчи прошел, он даже начал думать о том, что ему повезло, ибо, если верить словам стражника-самурая, то юноше предстояло показать свое искусство перед персоной очень высокопоставленной.
 
— А вдруг тот господин, который желает услышать мое пение, — даймиё, да еще высшего ранга, — про себя размечтался слепой музыкант. Неожиданно самурай остановился, и Хёйчи, к его великому изумлению, показалось, что они достигли каких-то больших ворот. Это удивляло и настораживало, потому что, как юноша ни старался, он не мог вспомнить в своей деревне других ворот, кроме ворот храма Амидайи, где он жил сам.
 
— Каймон[57]! — крикнул самурай.
 
Послышался звук отодвигаемых засовов, затем скрип раскрывшихся ворот, и они оба проследовали внутрь. Судя по запахам и шуму листвы, это был сад. Хёйчи вместе с сопровождающим пересекли его и снова остановились перед каким-то входом.
 
— Эй, внутри! — позвал посланный. — Я привел Хёйчи!
 
Приблизились звуки торопящихся ног, послышался шипящий шелест раздвигаемых ширм и фусум[58] затем голоса разговаривающих женщин. По манере их выражений Хёйчи понял, что сейчас его введут в какой-то знатный дом, но все еще не мог догадаться, в какое же место его привели. Однако времени на раздумья он не получил. Маленькая, но крепкая женская рука подхватила юношу и, поддерживая, помогла подняться по нескольким каменным ступеням. Наверху ему приказали снять дзори, а затем все та же рука повела его вдоль бесконечных коридоров, обшитых полированным деревом, с круглыми колоннами на поворотах, по полу, устланному мягкими коврами и изумляющему своей шириной.
 
Наконец они достигли какого-то громадного помещения и вышли на его середину. Хёйчи показалось, что здесь собралось очень много людей — гораздо больше, чем жило во всей его деревне, ибо шелест шелка одеяний походил на ласковый шум морского прибоя. Все они говорили вполголоса, и их речь была речью придворных. Юношу усадили на дзабутоны[59], приготовленные специально для него, и ласково сказали, чтобы он чувствовал себя непринужденно. Заняв свое место, Хёйчи настроил инструмент. Затем голос женщины, который, по его предположению, должен был принадлежать рёйо[60], обратился к нему:
 
— Тебе дан высочайший приказ: спеть под музыку бивы все, что ты знаешь о Хейке.
 
Так как полное повествование о давно случившемся заняло бы много вечеров, Хёйчи отважился спросить:
 
— Высокородная госпожа, эту историю невозможно рассказать всю за один вечер. Может быть, благородные присутствующие желают услышать какую-нибудь одну часть?
 
Тот же женский голос ответил:
 
— Тогда спой нам про битву при Данноура, так как эта часть из всех частей самая печальная,
 
И Хёйчи возвысил свой голос и запел про сражение на горьком море, чудесно заставляя свою биву гудеть, как изгибаемые луком весла, и стонать, как мачты мчащихся кораблей, и свистеть, как летящие стрелы, и кричать, как кричат люди в бою. Он сумел передать тяжелую поступь воинов, и удары железа о шлемы, и плеск воды, принимающей сраженных в свои глубины.
 
Во время коротких пауз справа и слева от себя слепой музыкант мог слышать тихие восклицания:
 
— Какой великолепный исполнитель!
 
— Никогда в наших местах мы не слышали такой игры!
 
— Нет никого во всей Империи, кто мог бы сравниться с Хёйчи!
 
От этих слов новые силы и еще большее вдохновение пришли к юноше. Он запел и заиграл еще лучше. И шепот изумления рос вокруг него. Когда же он, наконец, дошел до места, где рассказывалось о горестной судьбе императорского наследника и беспомощных женщин и о том, как придворная кормилица Нийно-Яма совершила смертельный прыжок с маленьким наследником на руках, все слушатели разом испустили один долгий-долгий содрогающе-ужасный вопль страдания. После этого они запричитали и заплакали так горько и жалобно, что слепой музыкант сам испугался тех чувств, которые он исторг из сердец присутствующих. Продолжалось это долго. Потом постепенно звуки сетований и плач смолкли, и воцарилась глубокая тишина. Голос рёйо раздался в ней гулко и неожиданно:
 
— Мы слышали, что ты очень искусный игрок на этом инструменте — биве и не знаешь себе равных в пении, но мы не могли даже вообразить, что кто-либо вообще может иметь такой талант. Сегодня вечером ты всех нас поразил. И наш Господин высочайше повелел сообщить, что он намеревается достойно тебя наградить. В этой деревне мы останемся еще на семь дней, после чего предпримем обратное путешествие. Тебе приказано приходить сюда каждый вечер, вплоть до нашего отбытий, и услаждать нашего повелителя и нас своим искусством.
 
Таким образом, и завтра ты придешь сюда в это же время. Стражник, который привел тебя сегодня, придет за тобой… Но есть еще одна вещь, о которой мне ведено тебя предупредить. В течение всего времени, пока наш августейший Господин будет находиться в этой местности, ты не должен говорить никому ни слова о визитах сюда. Он путешествует инкогнито и не желает, чтобы это было раскрыто… А теперь ты можешь идти к себе в храм.
 
Хёйчи очень вежливо выразил свою благодарность за честь, которая была ему оказана, после чего знакомая женская рука проводила его до выхода из дворца. Здесь он был передан самураю, который довел юношу до храма, помог ему подняться на террасу и ушел, немногословно попрощавшись.
 
Когда утомленный музыкант добрался до своей постели, раздались первые робкие посвистывания птиц, приветствовавших занимающуюся зарю. Священник не заметил отсутствия своего юного друга, так как, вернувшись очень поздно, подумал, что тот спит. Сам же Хёйчи не нарушил данного обещания и ничего ему не рассказал о своем ночном приключении. За день молодой человек хорошо отдохнул, а в середине следующей ночи появился тот же самурай и повел его уже знакомым путем во дворец. Здесь Хёйчи опять пел и играл на биве и достиг еще большего успеха. И опять высокородные собравшиеся плакали, стенали и причитали.
 
Однако на этот раз его отсутствие было замечено. Утром после того, как Хёйчи вернулся в храм, его позвали к священнику, и тот сказал ему тоном ласкового упрека:
 
— Мы очень волновались за тебя, друг Хёйчи, Бродить где-то одному слепому в такой поздний час опасно. Почему ты ушел, ничего нам не сказав? Я приказал бы слуге тебя сопровождать. Где ты был?
 
Музыкант ответил уклончиво:
 
— Прости меня, мой добрый друг! Но мне было необходимо позаботиться об одном моем деле, и я не мог этого сделать в другое время.
 
Священник был больше удивлен, чем огорчен скрытностью Хёйчи. Он почувствовал в ней нечто неестественное и предположил, что могло случиться что-то недоброе. В местности, пользующейся такой дурной славой, слепой юноша легко мог оказаться жертвой колдовства или обмана какого-нибудь злого духа. Он больше не стал задавать вопросов, но по секрету от Хёйчи приказал своим слугам присмотреть за ним, а в том случае, если музыкант покинет храм после наступления темноты, тайно проследить, куда он направится.
 
Настала следующая ночь, и Хёйчи опять пошел во дворец, неся в руке биву. Это было замечено, и слуги с фонарями попытались его преследовать. Однако мрак был таким густым и лил такой сильный дождь, что люди потеряли юношу из виду еще до того, как сами выбрались на дорогу. Тем не менее, было очевидно, что Хёйчи шел чрезвычайно быстро. Обстоятельство загадочное, если учесть, что он был слеп, а дорога из-за дождя была скользкой и глина большими комьями липла к ногам. Слуги священника прошли по всей деревне, стучась в каждый дом и спрашивая о певце, но никто ничего не мог о нем сообщить. В конце концов, так и не найдя Хёйчи, все отправились назад, в храм, по дороге вдоль берега. И вдруг слуги остановились, пораженные звуками неистово наигрываемой мелодии и вдохновенного пения. Они доносились с кладбища. Люди стали приглядываться, но за исключением призрачных огоньков, которые всегда летали там темными ночами, все было черно в том направлении. Сперва самые храбрые, а за ними и остальные поспешили на кладбище, и вот какая картина предстала перед их взорами при свете тусклых фонарей: перед поминальным камнем Антоку Теннё сидел в полном одиночестве Хёйчи и невзирая на дождь исступленно играл и пел песню о битве при Данноура. А над ним, и вокруг него, и над всеми многочисленными поминальными камнями, как мерцающие свечи, горели ониби — огоньки мертвых. Кто мог подумать, что рядом с живым человеком может собраться такое количество духов умерших!
 
— Хёйчи-Сан! Хёйчи-Сан! — закричал слуга. — Ты околдован? Хёйчи-Сан!
 
Но слепой, казалось, их не слышал. Всё энергичнее он заставлял свою биву звенеть, греметь и бряцать. Всё более и более яростно он пел песню о великом сражении. Тогда они стали его трясти и кричать прямо в ухо:
 
— Хёйчи-Сан! Хёйчи-Сан! Сейчас же идем с нами домой! Певец вздрогнул и сказал им с укоризной:
 
— Как вы смеете прерывать меня таким образом перед этими высокородными собравшимися?! Это недопустимо!
 
В ответ на такие слова, несмотря на необычность происходящего, слуги не смогли удержаться от хохота. Будучи уверенными, что Хёйчи заколдовали и словами ему ничего не докажешь, они схватили его за бока, рывком подняли на ноги и, преодолевая его сопротивление, потащили домой, в храм. Здесь по приказу священника с еще не пришедшего в себя юноши стащили мокрую одежду, переодели в сухое, а затем заставили его выпить сакэ и поесть.
 
Утром настоятель храма сам пришел в комнату друга и потребовал у того полного объяснения своих странных поступков минувшей ночью. Хёйчи долго колебался. Но, наконец, видя, что его поведение не на шутку огорчило и встревожило доброго священника, он решил прекратить упорствовать в своем молчании и рассказал обо всем, что случилось, начиная с первого визита самурая.
 
Окончив повествование, Хёйчи замолчал, а священник все думал, качал головой, вздыхал и, наконец, произнес печально:
 
— Мой бедный, бедный друг, ты в страшной опасности. Как прискорбно, что ты не рассказал мне обо всем раньше! Твое изумительное искусство в музыке и пении действительно привело тебя на порог гибели. Знай же, что ты посещал не дворец, а проводил ночи на кладбище, среди могильников, и пел не перед императорским двором, а перед поминальным камнем Антоку Теннё, где тебя и нашли мои слуги под дождем минувшей ночью. Однажды подчинившись злым духам, ты отдал себя в их власть. Если ты послушаешься их снова, после всего, что уже случилось, они разорвут тебя на кусочки. Они уничтожат тебя рано или поздно в любом случае… Священник опять умолк, потом, словно что-то вспомнив, обратился к юноше:
 
— Сегодня ночью, к моему большому сожалению, я не смогу остаться с тобой: меня уже позвали исполнить еще одну службу. Но прежде чем мы все уйдем, я попробую тебя защитить от злых духов. Для этого на всем твоем теле необходимо написать слова священных буддийских текстов.
 
Перед заходом солнца священник и его помощники полностью раздели Хёйчи. Затем они взяли кисточки для каллиграфии и тушью стали писать на его теле тексты священной сутры Ха-нийа Син Къё — единственной, по мнению служителя Будды, способной отогнать этих злых духов. Иероглифы покрыли грудь и спину юноши, его голову, лицо, шею, руки и ноги. Даже на ладонях и стопах можно было прочесть защитные слова. Когда работа была исполнена, священник дал последние наставления:
 
— Сегодня вечером, сразу же после нашего ухода, ты должен выйти на террасу, сесть на свое обычное место и ждать. Тебя снова позовут. Но что бы потом ни происходило — не отвечай и не двигайся. Если ты хоть чуть-чуть пошевелишься или издашь малейший звук, тебя разорвут в клочки. Не вздумай впасть в панику и начать звать на помощь, потому что, запомни это, никакая помощь не сможет тебя спасти. Если ты не исполнишь все в точности, как я говорю, смертельная опасность не минует тебя, если исполнишь — она никогда больше не вернется.
 
После наступления сумерек священник и его помощники ушли, а Хёйчи вышел на террасу и сел там, согласно полученным наставлениям. Он положил биву рядом, на доски пола, а сам принял позу медитации[61], оставаясь абсолютно неподвижным и стараясь не кашлянуть или громко не вздохнуть. Потекли долгие минуты ожидания.
 
Наконец со стороны дороги он услышал приближающиеся тяжелые шаги. Они миновали задние ворота, пересекли сад, приблизились к террасе и затихли прямо перед ним.
 
— Хёйчи! — позвал знакомый низкий хриплый голос. Слепой музыкант затаил дыхание и застыл неподвижно,
 
— Хёйчи! — свирепо позвал голос снова. Затем еще раз, еще более дико и устращающе:
 
— Хёйчи!!!
 
Юноша оставался безмолвным, как камень. Голос пробормотал:
 
— Не отвечает… Что-то здесь не так… Посмотрим, где же тот парень…
 
Хёйчи услышал, как шаги проскрипели по песку двора и поднялись на террасу. Затем постепенно приблизились и остановились совсем рядом. Нависла мертвая тишина, в которой музыкант почувствовал, как удары сердца сотрясают все его тело. А грубый голос продолжал:
 
— Хм, вот его инструмент. Но от его хозяина я вижу только два уха… Вот почему он не отвечает: у него нет рта, чтобы говорить… От него вообще ничего не осталось, кроме этих ушей. Ну то ж, тогда я принесу своему господину то, что нашел. Ибо высочайшие приказы должны исполняться настолько, насколько то возможно…
 
И в тот же момент Хёйчи почувствовал, что его уши словно клещами сжали железные пальцы и рывком их оторвали. Несмотря на вспыхнувшую невыносимую боль, юноша не пошевелился и не издал ни звука. Бряцающий топот проследовал по террасе, спустился в сад, направился в сторону дороги и пропал. А слепой человек так и остался сидеть неподвижно, даже не отваживаясь поднять руки, хотя чувствовал, как две густые теплые струи текут по его бокам.
 
Перед восходом вернулся священник со своими людьми. Он сразу же поспешил на террасу, поднялся на нее и тут наступил на что-то липкое и густое. Закричав от ужаса, он опустил фонарь и увидел доски пола террасы. Они были покрыты кровью. Посередине же этой страшной лужи сидел Хёйчи в позе медитации и что-то темное сочилось из ран по бокам его головы.
 
— Мой бедный Хёйчи! — воскликнул священник. — Что это? Ты ранен?
 
При звуке голоса своего старшего друга слепой почувствовал себя в безопасности. Он со стоном вздохнул и сквозь слезы рассказал обо всем, что произошло здесь ночью.
 
— Бедный, бедный Хёйчи, — простонал настоятель, — это все из-за моей оплошности, моей роковой ошибки! Твое тело, как мне показалось, было испещрено священными текстами повсюду. Да, повсюду, но кроме твоих ушей! Я торопился и доверил эту часть работы своему помощнику. А потом не проверил, как он ее выполнил. Ну, да теперь ничем уж не поможешь! Остается только залечить поскорее твои раны… Утешься, мой друг! Зато теперь опасность миновала. Никогда тебя больше не потревожат подобные посетители.
 
Священник позвал хорошего лекаря, и Хёйчи скоро поправился. Слухи же об этом странном приключении разлетелись далеко и широко, и юноша приобрел еще большую известность. Послушать его песни стали приезжать знатные персоны даже из столицы. Одни из них восхищались его талантом, другие жалели его, и почти все одаривали слепого музыканта деньгами и подарками, так что вскоре он разбогател.
 
Правда, после всего того, что с ним приключилось, изменилась не только его голова. Изменилось и имя. Его стали называть Миминаси Хёйчи — Хёйчи Безухий.
 
Хёрай
Голубое видение глубины, теряющейся в высоте, — море и небо, слившиеся в светящейся дымке Дня Весны в Час Утра.
 
Только небо и море — одна голубая безбрежность. Там, где рябь ловит серебряный свет, клочья пены кружатся в водовороте. Но чуть дальше — ни единого движения, ничего, кроме цвета: немного теплая голубизна воды, расширяющаяся для того» чтобы смешаться с голубизной неба. Горизонта нет — только расстояние, парящее в пространстве, бесконечная вогнутая поверхность, зияющая перед вами и грандиозно нависающая сверху, — цвет, углубляющийся с высотой. А далеко в середине этой необъятной голубизны висит неотчетливое, неясное видение дворцовых башен и высоких крыш, изгибающихся подобно молодому месяцу., — какая-то тень великолепной неведомой древности, освещенной солнечным светом, мягким, как память…
 
То, что я попытался сейчас описать, называется «какемоно» — японская роспись по шелку, украшавшая когда-то стены домов в Островной Империи. А изображение голубизны и нечто в ее глубине имеет название «синкирё», что означает мираж. Но очертания этого видения безошибочно узнаваемы. Это тускло мерцающие порталы, и лунообразные крыши Дворца Дракона, и все вокруг — все, возникшее двадцать два столетия назад. В древних книгах рассказано очень много об этом месте, называемом «Хёрай».
 
В Хёрае нет ни боли ни смерти, нет холодов зимы. Цветы здесь никогда не вянут, а плоды никогда не опадают, и если человек отведает этих плодов хоть бы однажды, он никогда больше не почувствует жажду и голод. В Хёрае растут невиданные растения: Соринси, Рикугё-Аой и Банконтё, исцеляющие все болезни, а также волшебная трава Йошинси, которая оживляет мертвых, потому что орошается чудесной водой, единственный глоток которой дарует вечную молодость.
 
Люди в Хёрае берут свой рис из очень маленьких мешочков, но рис в них никогда не кончается, как бы много его ни было съедено. Люди в Хёрае пьют свое вино из очень маленьких чашечек, но нет человека, который мог бы осушить такую чашечку, как бы много он ни выпил.
 
Все это и еще многое другое рассказывается в легендах времен древних династий. Ноте, кто сочинил эти волшебные сказания, едва ли видели Хёрай, пусть даже как мираж.
 
Потому что в действительности там нет невиданных плодов, навсегда насыщающих отведавшего их, как нет никакой волшебной травы, избавляющей от смерти, источника чудесной воды, мешочков с неиссякаемым рисом и чашечек с неосушаемым вином, И это неправда, что болезнь и смерть никогда не посещают Хёрай, так же, как неправда и то, что там никогда не бывает зимы.
 
Зима в Хёрае холодная: ледяные ветры пробирают до костей, и шапки снега собираются причудливыми фигурами на изогнутых, как молодой месяц, крышах Дворца Дракона.
 
И все-таки есть чудесные вещи в Хёрае, и наиболее волшебная из всех никогда не упоминается древними авторами. Я имею в виду атмосферу Хёрая. Ощущение исключительности этого места таково, что восход в Хёрае кажется светлее, чем любой другой восход: молочный свет, который никогда не ослепляет блеском, поразительно ясный, но очень мягкий. Эта атмосфера не нашего современного века — она чудовищно древна, так древна, что я чувствую разверзающуюся пропасть при одной лишь попытке подумать — как она древна; и это не обыкновенная смесь из кислорода и азота. Она вообще соткана не из воздуха, но из духа, — сущности тысяч и тысяч поколений душ, смешанных в одно целое, необъятное, прозрачное. Душ людей, чей образ мыслей никогда не походил на наш. Какой бы смертный ни вдохнул в себя этот божественный эфир, он возьмет в свою кровь этих вызывающих волнение духов, и они изменят чувства его, обострив понятие о Пространстве и Времени до такой степени, что он сможет видеть только так, как привыкли видеть они, чувствовать только так, как чувствовали они, и думать только так, как когда-то думали они.
 
Мягки, как сон, эти изменения чувств. Это и есть Хёрай.
 
Но не всё возможно объяснить проникновением в кровь этих древних духов. Заклинания мертвых — это забытое очарование исчезнувшего Идеала, магический ореол древних надежд, нашедших осуществление во многих сердцах, простой красоте бескорыстной жизни, в сладости любви…
 
Ныне над Хёраем дуют злые ветры Запада и загадочная атмосфера, увы, отступает перед их напором. Она сумела удержаться лишь пятнами и волнистыми лентами вроде тех длинных ярких полос облаков, которые пересекают ландшафты японских художников. Под этими пятнами волшебного тумана вы еще, может быть, сможете найти Хёрай, — но больше нигде…
 
Запомните, что Хёрай — это «синкирё» — Мираж, Видение Неосязаемого.
 
А Видение, раз пропав, никогда больше не появляется нигде, кроме картин, книг, снов…
 
 
…Упавший цветок не вернется на ветку.
 
Разбитое зеркало станет пустым навсегда.
 
 
Примечания
 
 
1 Яшийки — внутренний двор усадьбы
 
 
2 Тоби — иши — двойной камень. Более узкий камень укладывается на землю, а на него помещается более широкий, образуя нечто вроде ступеньки. Дорожки из тоби-иши встречаются в японских декоративных садах и в наше время
 
 
3 Карма — совокупность всех добрых и дурных дел, совершенных человеком в его предыдущих существованиях, определяющая его судьбу
 
 
4 До самого последнего времени во дворах некоторых японских храмов {особенно в провинции) можно было видеть груды старых бронзовых зеркал, пожертвованных для изготовления колоколов, статуй и т.п.
 
 
5 Шё-Чику-Бай — три приносящих удачу символа: сосны, бамбука и цветка сливы
 
 
6 Рё — старинная японская золотая монета
 
 
7 Секта Дзен — одна из буддийских сект, исповедующая отрешенность от мирских страстей.
 
 
8 Ри — мера расстояния, примерно 4 километра.
 
 
9 Ритуальная еда — по древнему обычаю, еда, необходимая душе умершего, пока она не переселится в другое тело.
 
 
10 Йикининки — демон-людоед.
 
 
11 Сегаки — особая буддийская молитва, которая читается для освобождения людей, принявших образ Гаки (злых демонов).
 
 
12 Го-ринг-иш — буквально «пять кругов, » или «пять зон». Надгробный памятник, состоящий из пяти частей разной формы, поставленных друг на друга. Символизирует пять элементов: эфир, воздух, огонь, воду, землю.
 
 
13 Осидори — утка-мандаринка.
 
 
14 Макомо — вид высокого тростника, из которого плетут корзины
 
 
15 Мураосо — староста в японской деревне.
 
 
16 Сакура — сорт японской вишни.
 
 
17 Тонсу — предмет меблировки, аналогичный нашему комоду.
 
 
18 Сутры — в буддийском каноне проповеди Будды, записанные его учениками
 
 
19 Час Крысы — первый час ночи, согласно древнему японскому исчислению. Он соответствовал времени между полуночью и двумя часами утра (один древнеяпонский час примерно равен двум современным).
 
 
20 Каймиё — имя согласно буддийской традиции, даваемое умершему взамен Цокумиё — его обычного имени
 
 
21 О-Йочу — буквально «достойная дама» — вежливая форма обращения к незнакомой молодой женщине.
 
 
22 Фурисодэ — фасон кимоно с длинными рукавами
 
 
23 Соба — лапша из гречневой муки.
 
 
24 Коре — приблизительно соответствует восклицанию: «Полегче!».
 
 
25 О-Юки — означает снег. Имя весьма распространенное до наших дней.
 
 
26 Юки-Онна — буквально «снежная женщина».
 
 
27 Эйкио — период Эйкио продолжался с 1429 по 1441 годы.
 
 
28 Даймиё — буквально «большое имя» — феодальный князь.
 
 
29 Коромо — верхняя одежда буддийского священника.
 
 
30 Ро — небольшая жаровня, вделанная в пол комнаты, наполняется горящим древесным углем.
 
 
31 Аруйя — хозяин, глава дома.
 
 
32 Сэнсэй — почтительное обращение к священнику, врачу, учителю и т.п.
 
 
33 Мийаге — подарок, обычно преподносимый друзьям или домашним по возвращении из путешествия. Как правило — местный сувенир.
 
 
34 Торитэ — стража, исполняющая обязанности полиции.
 
 
35 Существует поверье, что каждый, искренне желая, может отдать свою жизнь взамен жизни другого человека, создания или даже дерева, если это будет угодно богам. Это называется «Мига вари нитатсу» — акт замещения.
 
 
36 Эпоха Буммей — 1469-1486 гг.
 
 
37 Сакэ — рисовая водка.
 
 
38 Аояги — женское имя — означает «земная ива» и хотя встречается редко, но существует и в наше время.
 
 
39 Бусидо — моральный кодекс самурая.
 
 
40 Дайсэ — буквально: «великое сиденье», небольшое возвышение, предназначенное для сидения важных особ во время церемоний.
 
 
41 Татами — плетеный ковер на полу.
 
 
42 Гёши — привилегированный класс солдат-крестьян-свободных землевладельцев.
 
 
43 Гошу-гуруму — жесткий кузов, приспособленный для переноски носильщиками. Типа портшеза больших размеров. Предназначался в средневековой Японии для путешествия высокопоставленных лиц. (В то время в Японии практически отсутствовали дороги, пригодные для колесных экипажей.)
 
 
44 Керай — воин, вассал.
 
 
45 Кокуё Токоё — властитель волшебной страны.
 
 
46 Камури — головной убор японского аристократа, по значению соответствующий короне.
 
 
47 Сиша — императорский гонец
 
 
48 Рики — сила.
 
 
49 Фуросики — квадратный кусок ткани с рисунком или надписью, исполняющий роль сумки.
 
 
50 Сена — мелкая монета.
 
 
51 Ма-злой дух.
 
 
52 Цокумиё — прижизненное имя. На поминальных табличках полагается указывать «каймиё» — немое имя, или «хомиё» — законное имя, которым человека называют лишь после смерти.
 
 
53 Буцудан — буддийская семейная гробница.
 
 
54 Старшая сестра — обращение к незнакомым женщинам в средневековой Японии.
 
 
55 Бива — четырехструнный музыкальный инструмент, подобие лютни.
 
 
56 Дзори — сандалии, сплетенные из соломы или молодых побегов бамбука.
 
 
57 Каймон — просьба о разрешении войти р резиденцию своего господина.
 
 
58 Фусума — скользящая деревянная рама, оклеенная плотной бумагой или материей. Тип двери.
 
 
59 Дзабутон — подушка для сидения на полу.
 
 
60 Рёйо — старшая фрейлина при дворе японского феодала.
 
 
61 Поза медитации — свободная ритуальная поза для размышлений.